МЕСТО В СТРОЮ

Надо полагать, что несколько будущих замов Путина в правительстве станут своеобразным "коллективным техническим премьером", а Путин, встав высоко над ними, будет играть политическую роль – как было десять лет назад в недолгие месяцы премьерства Евгения Примакова, который, безусловно, хотел быть не завхозом, а политиком, оперативную же рутину переложил на своих заместителей. Одновременно говорят о том, что вице-премьеры будут фигурами политическими, что не противоречит вышесказанному. Политическими они будут, скорее всего в том смысле, что станут служить громоотводом общественного недовольства в случае любых кризисных сценариев. Кого назначит Путин на роль козлов отпущения? Кто станет мальчиками для битья, фигурами, заготовленными для демонстративного заклания? Сергей Иванов? Едва ли – близких друзей Путин не сдает. Алексей Кудрин? Тоже вряд ли – кому-то ведь надо всерьез и надолго заниматься макроэкономикой и финансами. Сергей Нарышкин? Слишком непубличная фигура. Игорь Сечин? Не в стиле Путина жертвовать столь эффективными слугами режима.Кстати, недавние слова Медведева о том, что высокопоставленные государственные чиновники не должны параллельно занимать руководящих постов в компаниях, принадлежащих государству, - слова, истолкованные многими обозревателями как еще один признак грядущих либеральных перемен, - по нашей информации, на самом деле означают другое: высокопоставленные путинские соратники могут оставить свои посты в Кремле и перейти целиком и полностью на постоянную работу в эти самые госкомпании. Иными словами, Игорь Иванович Сечин может стать не только фактическим, но и формальным главой "Роснефти", как Якунин возглавляет "РЖД" или как Чемезов – "Ростехнологии". По этой же схеме могут не слабо трудоустроиться в будущем и другие члены путинской команды. Политическое влияние их может уменьшиться, хотя, с другой стороны, оно зависит прежде всего от личной близости к Путину. Перестановки неизбежны, это обещано:

Что касается того, кого можно и нужно было бы взять в правительство, то да, конечно, если всё будет так, как мы говорим, если, ещё раз повторю, если избиратель окажет доверие Дмитрию Анатольевичу Медведеву и если он предложит меня в качестве премьера, то изменения будут и в администрации президента, и в правительстве Российской Федерации.

Кто будут эти новые люди – очень важно. Роль личности в истории у нас всегда недооценивалась, хотя на самом деле, только представьте себе, что случилось бы, если бы лидером страны в кризисный момент ее истории оказался не Горбачев, а кто-то совсем другой – по образованию, складу характера, жизненному опыту, принципам. Страна могла бы кровью умыться, как бывшая Югославия. Но не будем забывать и о другом. Горбачев, при всех его очевидных отличиях от предшественников, в первый год своего правления никаких особых преобразований не осуществлял. Понадобился обвал цен на нефть осенью 1985 года, понадобилась чернобыльская катастрофа, понадобилась экономическая и технологическая блокада Советского Союза Западом, чтобы, оказавшись на грани катастрофы, власть вынуждена была пойти на реформы. Это, увы, традиционная модель поведения власти в России – верхи с завидной регулярностью оказываются неспособными действовать в упреждающем режиме, инициировать перемены, идя на полшага впереди событий. Об отмене крепостного права в России говорили с начала ХIХ века, но действовать стали, только потерпев позорное поражение в Крымской войне. О конституции, выборах народных представителей, гражданских свободах говорили еще лет тридцать, пока не получили революцию 1905 года. То, что советская экономика не выдерживает гонки вооружений и вообще вызовов времени, понимали чуть ли не со дня смерти Сталина и уж точно – с ранних брежневских времен, а в конце концов довели до развала СССР. Попутно заметим – в 70-е нежданно-негаданно умылись нефтедолларовым дождем, уверовали, что СССР поднимается с колен, забыли про реформы, про разрядку напряженности с Западом, вошли в Афганистан, втянулись в гонку вооружений, но в итоге надорвались. Сегодня в России нет пока подобных обстоятельств непреодолимой силы, которые заставили бы власть менять что-то кардинально. Поначалу перемены будут лишь видимыми – прямо по Салтыкову-Щедрину, трифонычей поменяют на сидорычей, сидорычей на трифонычей, только новых, более сугубых. Остальное пока, включая все разговоры о грядущей оттепели – "бессмысленные мечтания", как неосторожно сказал в свое время новоиспеченный государь император Николай II делегации земств, члены которой осмелились верноподданнически просить о либеральных реформах в управлении. Чем это кончилось и для царя, и для России, увы, прекрасно известно. Ну а теперь мы обсудим некоторые поставленные в этом комментарии вопросы с гостем сегодняшней программы. Я напомню, со мной в студии экономист, политолог и с некоторых пор политик, как он сам себя стал называть, Владимир Милов. Владимир Станиславович, скажите, пожалуйста, понятно, что природа нынешнего политического режима в России не должна измениться с переходом власти из рук Путина в руки Медведева – ну, я исхожу из того, что чуда не произойдет и ни Жириновского, ни Зюганова, тем более Богданова в президенты не изберут, а всенародным голосованием утвердят в должности назначенного преемником Дмитрия Медведева. Но все-таки, понятно, что один человек от другого отличается. Понятно, что новая метла все равно по-новому метет. Как вам кажется, какие могут произойти наиболее существенные перемены, чреватые какими-то хотя бы частичными изменениями в существующей политике?

Во-первых, любые перемены будут не быстрыми. Мне кажется, неправильно ждать, что, вот, Медведева приведут к присяге и сразу в стране что-то начнется. Отдельный вопрос - что может начаться? Сейчас много говорят об оттепели. Безусловно, у Медведева есть опция либерализации в широком смысле в политической и экономической сфере как один из вариантов быстрого самоутверждения. Он может завоевать серьезный политический авторитет, если начнет действительно освобождать страну. Но не надо забывать, что для него это серьезный риск, и для тех людей, которые будут стоять за ним. Это серьезный риск открытой конкурентной среды, которую они в принципе, по природе, боятся.