ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИГРЫ

Наверное, ваш термин, который вы только что привели, наиболее близок. Может быть, можно еще придумать какие-то термины, но смысл, как мне кажется, ситуации заключается в том, что с одной стороны… Ну, прежде всего о системе координат: я думаю, что было бы неправильно и не совсем справедливо ждать, что появится вот эта привычная система индикаторов – какие-то события, какие-то знаковые вещи, по которым можно будет измерять температуру, политика сдвинулась туда, в таком-то направлении, на столько-то градусов повысилась, понизилась. И вряд ли это будет при такой ситуации с одной стороны полузакрытого политического процесса, с другой стороны есть ожидания, с третьей стороны есть еще понимание того, что что-то нужно делать. И в этой ситуации очень сложно найти какие-либо индикаторы. Но рискну предположить, что все-таки опять традиционными индикаторами, по крайней мере в ближайшем будущем, будут какие-то кадровые изменения опять – ну, если они будут, конечно, их может и не быть – но если они будут, то, пожалуй, это самый надежный индикатор того, что что-то происходит и в каком направлении происходит.

Если мы уже заговорили о Горбачеве, там происходили постепенные перемены, очень не сразу, когда постепенно Горбачев вводил своих людей, своих ближайших советников во власть. Александр Николаевич Яковлев, архитектор перестройки, он же сначала был только секретарем ЦК, вначале он даже не был секретарем ЦК, он был заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС, потом уже секретарем, и только потом, уже где-то на третьем году пребывания Горбачева у власти он становится членом Политбюро, то есть полноценным партнером Горбачева по тому механизму принятия решений, который тогда существовал. Кстати, что я хотел еще вспомнить, вот к вопросу о системе координат, о каких-то разведпризнаках грядущих. Помните, была такая история с публикацией в российской прессе письма группы бывших советских граждан, диссидентов, представителей творческой интеллигенции, которые в свое время были высланы фактически из Советского Союза, лишены гражданства, они написали письмо в газету "Фигаро", смысл которого был в том, что Горбачев должен предъявить доказательства того, что он действительно является сторонником реформ. Но вот самым большим доказательством оказалось то, что покойный Егор Владимирович Яковлев взял и напечатал это письмо в "Московских новостях". Это к вопросу о том, что можно писать в воздух какими-то риторическими "пусть кто-то предъявит доказательства", а можно делать какие-то движения, которые подталкивают власть в определенном направлении. Так вот, есть ли силы, которые сейчас в этом заинтересованы?

Вы знаете, мне кажется, что абсолютной кальки той ситуации быть не может, и вот почему – тогда такие действия, о которых вы сказали, как Егор Владимирович Яковлев, они были рассчитаны на серьезную общественную реакцию, не только на реакцию верхов, что само по себе понятно, но и на какой-то очень мощный публичный ответ, импульс публичный. Сейчас, я думаю, это очень сложно рассчитывать. Общество, ну, такое, какое оно есть. Оно тоже, если использовать уже в сегодняшней традиции медицинскую терминологию, находится в состоянии посттравматического синдрома, оно релаксирует радостно, воспринимает все эти гедонистические удовольствия на сегодняшний день. И мы видели, кстати, ведь аналогичная попытка – не знаю, насколько уместно такое сравнение, почему-то оно сейчас пришло в голову – письмо правозащитников по поводу амнистии, имело ли оно какой-нибудь значимый политический резонанс, как письмо тогдашних бывших диссидентов?

Нет.

Нет.

Нет запроса. И, кроме того, элита или псевдоэлита – я все время оговариваюсь, потому что, как уже не раз говорил, на мой взгляд, это большой аванс называть нашу псевдоэлиту элитой.

Ну, она принимает решения, с функциональной точки зрения она элита, потому что она принимает решения, по которым мы живем.

Но она – это не моя мысль, я вычитал ее в интервью, очень занятное было интервью в журнале "Ситизен Кей" известного телевизионного и кинематографического продюсера Тодоровского-младшего, вот он пишет о том, что люди живут в ситуации, когда вытесняется реальность, когда вот эта жизнь, которая состоит из гедонистических удовольствий, на самом деле есть нежелание, упрямое нежелание что-либо понимать вообще про собственную жизнь, как она обстоит реально. То есть когда людям говорят "слушайте, у вас бомба заложена в доме", они говорят "нет, вы нам, пожалуйста, "Евровидение" еще раз покажите, как Дима Билан спел свою победную песню".

Да. Вы знаете, мне кажется, это очень важный пример, который вы сейчас назвали. О чем он свидетельствует? О том, что человек – представим себе политика, не важно, кто это, икс, игрек, зет, Медведев, Путин, еще кто-то – который берет на себя ответственность сказать обществу об этих проблемах. Ну, он явно связан с риском, когда общество не хочет слышать об этих проблемах. Но тем не менее политики или те, кого мы называем элитой, они обязаны просто в силу своего функционального назначения в обществе думать о том, что завтра, о том, что за экраном, о том, что за горизонтом, а там, в общем-то, нарастающий ком проблем. И у меня такое ощущение, что главная проблема этой ситуации состоит в том, что, если не все, то многие понимают: что-то надо серьезно менять – не обязательно в политике – в экономике, в первую очередь, в социальной структуре и так далее, отсюда все эти разговоры об инновационной экономике, России - 2020 и так далее, и тому подобное. Но как только начинают подходить к этому, как к практической задаче, которая означает, что, в общем, положение тех групп, которые сейчас занимают лидирующую позицию, не кажется столь безусловным, что очевидны для всех определенные риски, кто-то может очень много потерять и серьезно потерять, то возникают сомнения – а стоит ли, когда и так все неплохо, когда цены на нефть зашкаливают за 130, а кто знает сколько они будут стоить завтра, когда, скажем, в Европе явно возникают проблемы, связанные с социальной напряженностью? А стоит ли рисковать, когда и так все хорошо? Поэтому это такая неопределенность, вязкость. Да, и когда общество на самом деле не желает этого слушать. И в то же время, я думаю, что многие люди задумываются над вопросом о том, что самое страшное для России, для нашего общества, с чем мы уже неоднократно сталкивались в нашей истории, это фактор коллективного прозрения.

Последний вопрос, который я хотел бы вам задать, на большее у нас сегодня не остается времени, судьба Ходорковского, этот вопрос я в последнее время в каждом выпуске задаю в конце программы. Ведь действительно, согласитесь, наверное, то, чем закончится это дело, будет ли новый процесс или его не будет, это тот пробный камень, индикатор того мерещится ли нам "глупый призрак относительной свободы", еще раз цитирую Пастернака, "ложный, поверхностный и, возможно, совершенно неуместный" в нашей нынешней ситуации, или все-таки грядут какие-то либеральные перемены?

Я думаю, что если какие-то перемены начнутся, то, скорее всего, они в этом смысле будут напоминать первую половину 80-х годов, то есть постепенные в разных сферах, а этот индикатор, о котором мы говорим, это все-таки свидетельство очень высокого уровня перемен, в каком-то смысле даже их финальная часть – не окончательная, конечно, но какая-то точка переломная, после которой перемены становятся необратимыми. Поэтому на сегодняшний день пока такие перемены не просматриваются, на мой взгляд.

Тем не менее я замечу, что на минувшей неделе произошло два достаточно важных события. С одной стороны, Читинской областной суд удовлетворил кассационную жалобу адвокатов Ходорковского на незаконность действий следователя. Выяснилось, что их требование не было достаточным образом рассмотрено, то есть более двух лет уголовное дело в отношении Михаила Ходорковского расследовалось втайне и следствие, собирая доказательства, не ставило в известность об этом защиту. Это дает основания для пересмотра решения о новом процессе. И с другой стороны, было позитивное решение по жалобе Платона Лебедева в Страсбурге, которое лишний раз напомнило российским властям о репутационных издержках, которые ведет за собой это дело. А мне остается только напомнить в заключение, что до окончания тюремного срока Михаила Ходорковского остается 1221 день. На этом все. Я благодарю гостя нашей программы Андрея Рябова, эксперта Московского центра Карнеги, и прощаюсь с вами. Наша программа уходит в летний отпуск. Мы вернемся в эфир в конце лета, где-то в конце августа или в начале сентября. До встречи.