ГЛАВНОЕ СОБЫТИЕ

Я приветствую всех, кто в эту минуту смотрит телеканал RTVi или слушает радио «Эхо Москвы». В эфире «Власть», программа о том, кому сегодня принадлежит реальная власть в России, что нам всем ждать от этой власти и чего не ждать. В студии программы Евгений Киселев. Вначале коротко о некоторых событиях минувших дней, которые помогут нам искать ответы на эти вопросы. На минувшей неделе резко обострилась обстановка на Северном Кавказе. В Ингушетии было совершено покушение на президента республики Юнус-Бека Евкурова. Террорист-смертник подорвал президентский кортеж. Евкуров чудом уцелел, но находится в тяжелом состоянии, и неизвестно, сможет ли в будущем вернуться к своим обязанностям. Президент России Дмитрий Медведев на встрече с лидером соседней с Ингушетией Чечни неожиданно призвал Кадырова возглавить борьбу с ингушскими боевиками. Рамзан Кадыров отреагировал на слова Медведева с энтузиазмом и немедленно заговорил так, как будто он уже легитимный лидер всех вайнахов. Это вызвало негативную реакцию многих ингушских политиков, которые заговорили, что сами способны навести порядок в своем доме. Между тем, бывший президент Ингушетии Руслан Аушев предложил временно возглавить республику, до выздоровления Евкурова. Это первый случай, когда генерал Аушев публично заговорил о готовности вернуться на пост президента Ингушетии с тех пор, как в 2002-м году он попал в немилость к Путину и вынужден был уйти в отставку. А теперь позвольте мне представить гостя сегодняшней программы. У нас в студии политолог, эксперт Московского Центра Карнеги Лилия Шевцова. Лилия Федоровна, я приветствую вас.

Добрый вечер, Евгений Алексеевич.

Лилия Федоровна, как вы прокомментируете последние события на Северном Кавказе, покушение на президента Ингушетии и все, что вообще там последнее время происходит?

Евгений Алексеевич, я хотела бы вначале предложить нашим зрителям и слушателям прочитать несколько, действительно, серьезных и тревожных статей. У нас есть целый ряд уважаемых авторов, специалистов по Северному Кавказу, которые могут дать нам возможность сделать более общие выводы. Ну, в первую очередь это статьи Сергея Маркидонова, статьи и книга, кстати, Алексея Малашенко, моего коллеги, книга «Кадыров», которую он опубликовал только недавно. Статьи Андрея Солдатова. А также недавно появившаяся, опубликованная в «Новой газете» статья Ахмета Ярлыкапова. И вот все эти материалы позволяют нам сделать один общий вывод: Северный Кавказ, увы, является системной проблемой для России, которая позволяет увидеть серьезные дисфункциональности как в деятельности российской власти, то есть политического режима, так и проблемы российской государственности, так и поднять вопрос, в какой степени Россия может себя реформировать, имея Северный Кавказ в том виде, в котором она его имеет. И, кстати, если речь идет, уж, об эффективности российской власти, то скоро будет 10 лет с момента августа 1999 года, когда Владимир Путин, кстати, войдя в Думу, провозгласил стабилизацию Северного Кавказа в качестве своей миссии, одной из основных задач. И что мы видим 10 лет спустя?

Мне кажется, вы очень важную вещь сказали. Ведь сейчас очень часто противопоставляют 2000-е годы, или как их еще называют, «нулевые годы», годы путинского правления, 90-м годам. Что, вот, в 90-е годы на Северном Кавказе все было плохо, а в 2000-е годы, наоборот, стало все хорошо. Но если начать вспоминать, что было в 2000-е годы – да, в 2000-е годы была вторая война в Чечне. А в 90-е годы была первая. Но все самые страшные, самые потрясшие общественность террористические акты, рейды боевиков, включая и последнее покушение на президента Ингушетии, включая и убийство Кадырова-старшего, не говоря уже о Беслане, о Норд-Осте. Это все произошло в 2000-е годы. В 90-е годы мы имели первую чеченскую, которая была начата, там, нравится нам это или не нравится, но исторический факт, это была попытка маленькой победоносной войны, которую развязали российские ястребы, это раз. И во-вторых, ну, да, конечно, был Буденновск. Но если начать, повторяю, перечислять и вспоминать все, что было в 2000-е путинские годы, то картина-то получается не самая радушная.

Да, картинка получается не радужная. Но если подумать не только о том, что было, а подумать о том, что может произойти на Северном Кавказе... И вот авторы, которых я упоминала в начале, они, между прочим, говорят о возникновении тенденций, которые отнюдь не оптимистичны. Так, один из авторов статьи в «Новой газете», например, пишет о том, что на Северном Кавказе происходит совершенно новое явление, а именно этнический сепаратизм уступает место сепаратизму на основе идеи религиозного сепаратизма. А мы знаем, к чему этот сепаратизм может привести из опыта, кстати, Ближнего Востока. Этот новый сепаратизм на основе идеи и религии может стать, кстати, объединяющей идеей. И в результате мы можем получить нечто типа кавказской Хезболлы. И может ли нынешняя власть справиться с этим явлением, если она не может справиться с последними террористическими актами? Но здесь есть еще одно явление. Я бы хотела сказать об угрозе устойчивости и стабильности для нынешнего государства. Как это ни странно, может быть, есть в этом и какая-то печальная ирония, до некоторых пор была иллюзия о том, что путинская и российская вертикаль может дойти, скажем, до локальных регионов, закончиться железным наконечником, скажем, Кадыровской вертикали. И вот эта вертикаль может обеспечить стабильность и безопасность. А между тем, может произойти совсем другое. И тот традиционализм, который сегодня возникает на Северном Кавказе, может начать подрывать российский традиционализм. Ну, кстати, конкретный пример. Как можно оценивать тот факт, что чеченские правоохранительные службы начинают свои чистки, зачистки и разборки на московских улицах? На Смоленской площади, на Ленинском проспекте? А несколько лет тому назад сама угроза послать чеченский ОМОН для разбирательства в Кондопогу – это была уже явная угроза основам российской государственности. Таким образом, нельзя полностью исключать, что те анклавы, которые сегодня возникают на Северном Кавказе, и некоторые из этих анклавов имеют султанистские режимы подобно некоторым африканским режимам, в конечном итоге, действительно, будут расшатывать российскую государственность, особенно в случае ослабления власти в Москве. Кстати, вариант отнюдь не исключен, это отнюдь не фантастика, если мы только подумаем еще об одном алармистском сценарии. Скажем, если одна из противоборствующих сил в борьбе за федеральную власть вдруг обратится к военно-милитаристским структурам Северного Кавказа за помощью, и эти режимы станут просто игроком в борьбе за власть на московской сцене. И, наконец, просто риторический вопрос: а может ли Россия себя модернизировать, может ли она себя реформировать, осуществить вот эти 4 «и» и 5 «и» президента Дмитрия Медведева, о которых он уже говорит последнее время совсем с очевидным отчаянием? Может ли Россия себя модернизировать, имея столь нереформируемый и столь непереваренный Северный Кавказ? Очевидно, проблему можно решить одним способом – каким-то образом вовлекая Северный Кавказ в новое цивилизационное измерение. Но как это сделать? Способна ли эта власть и это государство, эта система сделать это? Получается, что нам приходится иметь дело с Северным Кавказом, где мы сохранили территорию. Но не исключено, что мы потеряли, а может быть, еще только теряем, но уже теряем население.

Но вы знаете, ведь, что происходит? Я со своей стороны хотел бы обратить ваше внимание в продолжение разговора: социальная напряженность, которая появилась в стране в связи с кризисными событиями в экономике, она на Северном Кавказе накладывается на проблемы национального свойства. Я имею в виду, вот недавние события в Кабардино-Балкарии. То есть конфликт между кабардинцами и балкарцами в области экономической деятельности разрешается теми же самыми методами, которыми пытались жители Пикалево апеллировать к верховной власти.

Евгений Алексеевич, здесь... Кстати, спасибо за напоминание об этом случае. Я не исключаю, что здесь мы имеем возможность увидеть те тенденции, которые существуют в российском обществе, в российской социальной жизни, в российской экономике гораздо более наглядно. То есть Северный Кавказ может оказаться для нас той форточкой, через которую мы можем увидеть подспудные глубинные, нутряные тенденции российского общества. Ряд других регионов Северного Кавказа говорят о том, что там проблемы национального, социально-экономического свойства проявляются с гораздо большей резкостью, и, может быть, с большей кровавой убедительностью. И, кстати, люди Северного Кавказа, очевидно прошедшие вот эти муки, прошедшие драму, прошедшие через угрозы собственной жизни, которые поставлены перед мучительным выбором, и, порой, гораздо более драматические ситуации, чем российское население в других регионах. Они могут говорить правду с гораздо большей отчетливостью, с гораздо более большей жесткостью, чем мы в Москве либо, скажем, в Смоленске, либо Новосибирске. Вы вспомните, насколько были искренни матери Беслана на встрече с Путиным – они ему говорили в лицо правду, и именно тогда, по некоторым свидетельствам, он даже замешкался и говорит: «А что вы? - Как говорят некоторые, он сказал матерям Беслана – А что вы будете делать, когда я уйду? Вот возьму и уйду. Неужели вы думаете, будет лучше?» Таким образом, я не исключаю, что все наши проблемы преломлены через северокавказскую ожесточенную борьбу за выживание, они проявятся в гораздо более острой форме чем у нас.

А насколько серьезна, на ваш взгляд, угроза дезинтеграционных процессов? Вот кризис, который продолжает разворачиваться, возвращает нашу память в конец 80-х – начало 90-х годов. Вот в какой степени Северный Кавказ может сыграть для России ту роль, которую, безусловно, в первую очередь сыграли республики Закавказья и республики Балтии для Советского Союза?

Вы знаете, я очень опасаюсь говорить об этих апокалипсических сценариях. Но тем не менее, если правы те исследователи, которые говорят, что Россия, все же, является недораспавшейся империей... Если они правы, то не исключено, что мы оказались в своего рода ловушке. Кадыровщина, жесткая, железная вертикаль, султанистские режимы могут лишь на время заморозить сепаратистские тенденции в этом регионе, которые могут вспыхнуть с новой силой, особенно если, действительно, поднимается новое молодое поколение, которое недовольно и собственными элитами, и федеральным центром. Но с другой стороны, и либерализация, демократизация страны, в том числе и политики на Северном Кавказе может стать толчком к центробежным тенденциям. И тогда произойдет очередной виток распада на сей раз Российской Федерации, и тогда опять весь процесс начнется, возможно, не с Прибалтики, а с Северного Кавказа. Следовательно, это говорит о том, что нужно как можно скорее искать новое цивилизационное измерение, через которое Россия может переварить Северный Кавказ. Но не ясно: уже поздно либо еще остается время. Поэтому перед Дмитрием Медведевым, мне кажется, сейчас очень серьезное испытание, очень серьезный тест – какую формулу управления для Северного Кавказа он выберет. Продолжение кадыровщины либо превращение Кадырова в наместника всего Кавказа, к чему, возможно, и стремится этот достаточно успешный лидер, так сказать, железной вертикали в Чечне. Либо же Медведев попытается еще раз предложить, на сей раз Ингушетии другую модель, модель диалога, которую пытался осуществлять президент Ингушетии, заплативший, кстати, своим здоровьем, очевидно, за эту попытку.

Ну что ж, Лилия Федоровна, давайте мы здесь прервемся, поставим точку с запятой. Буквально 1-2 минуты рекламы в нашей программе, и затем мы продолжим выпуск. Оставайтесь с нами.