ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ

Политическую подоплеку нового витка дела Ходорковского, как и другие темы и события минувших дней в стране и мире, мне, как всегда, поможет обсуждать гость программы. Сегодня у нас в студии историк и политолог, главный научный сотрудник Института Европы Российской Академии Наук, доктор исторических наук Дмитрий Фурман. Штрихи к портрету.

Известность Дмитрий Фурман получил в конце 80-х годов. Вместе с другими молодыми политологами, например, с Глебом Павловским он работал в легендарном журнале «Век ХХ и мир». Это издание стало трибуной для ученых, решивших перешагнуть через марксистский подход к современной истории и политологии. В отличие от многих своих прежних соратников Дмитрий Фурман потом занимался исключительно наукой, не запятнав свою биографию участием в сомнительных политических играх. Он зарекомендовал себя как тонкий аналитик, его политические прогнозы, как правило, сбываются, наконец, он автор многих трудов, посвященных политике России и стран СНГ.

Дмитрий Ефимович, я приветствую вас у нас в студии. Благодарю за то, что согласились принять участие в нашей программе. И вот сразу давайте перейдем к разговору об этом новом витке дела Ходорковского. Как вы на него смотрите? Есть ли здесь какая-то скрытая политическая повестка дня или просто вот желание власти обезопасить себя от возможного досрочного выхода Ходорковского на свободу?

Я не берусь однозначно как-то ответить на этот вопрос. Мне кажется, что в мотивы власти сейчас проникнуть невозможно, потому что в них все больше и больше видна какая-то некоторая неадекватность. Мы прошли период некоего хаоса, такого вот демократического хаоса начала 90-х годов, дальше мы вышли в период относительной какой-то ясности и консолидации, но консолидации в традиционном для России ключе, традиционных формах единовластия и безальтернативной власти, вот сейчас мы вступаем в некий третий этап, когда вот эта, уже выстроенная вертикаль власти, выстроенная власть начинает распадаться и в ней начинаются какие-то процессы, с моей точки зрения патологические и которые практически не поддаются…

Пожалуйста, примеры распада вертикали власти, примеры патологических проявлений?

Давайте посмотрим поведение, ну, ситуацию последнего года. Что происходит последний год? Ну, внешняя и внутренняя сторона, внешняя и внутренняя политика. Во внешней политике за последний год мы четко создавали вокруг себя кольцо врагов. Поведение наше по отношению к Грузии было, ну, действительно, другого слова я не нахожу, неадекватно. Это нервное, истерическое поведение и явная здесь какая-то потеря чувства реальности, потеря контакта с этой реальностью. Это одна сторона этого дела. Дальше посмотрите, что происходит внутри страны – убийство Ани Политковской, дальше таинственное убийство Литвиненко. Реакция власти опять-таки фантастическая. Вот сейчас, совсем недавно, в убийстве Литвиненко обвинен Невзлин. Это выдумать нельзя, это чистый гротеск, это что-то совершенно фантастическое, причем это новый прокурор. И вот это все говорит о том, что на определенном этапе консолидация этой власти, власти, сосредоточенной в руках одного человека и на одного человека обращенной, происходит распад этой системы. И сам человек в какой-то мере, с моей точки зрения, становится неадекватен. Это естественная ситуация – ситуация человека, который концентрирует такую власть и у которого нет оппозиции.

Вы имеете в виду президента Путина?

У меня впечатление – да. У меня впечатление, что во всяком случае Путин конца второго срока это совсем другой Путин, чем Путин начала первого срока. На протяжении всего этого времени человек не сталкивался с какой-либо серьезной оппозицией, с какими-либо серьезными возражениями и, наоборот, все время находился в ситуации, когда все…

Я вынужден сейчас вас прервать. Буквально через минуту-другую после паузы мы с вами этот разговор продолжим.

Отчасти да, отчасти безусловно. Но прежде всего, я думаю, во всяком случае не только этот персонаж. Мне кажется, что источником является просто – ну, может не хочется так говорить, но тем не менее – источником является народ, народное сознание. Народное осознание, в котором есть, ну, тысячелетием во всяком случае зафиксированное представление о мире и о власти, о взаимоотношениях с этой властью, которое было поколеблено, нарушено в 91-м году, ну, не в 91-м, а в период рубежа 80-х и 90-х, но которое стремилось восстановиться, стремилось снова вернуться в нормальное состояние.

В привычное, нормальное для себя состояние. И роль самого Путина здесь, мне кажется, не очень велика, потому что это стремление, оно все равно проложило бы себе дорогу. И не Путин, кто-то другой делал бы приблизительно то же самое, выполнял приблизительно ту же самую роль и отвечал на те же самые ожидания. Но, обратите внимание, что если в 93-м году народ – в 93-м году, представляете, какой кошмар 93-й год для простого человека – на мартовском референдуме большинство проголосовало за одобрение не просто какой-то общей политики, но еще и экономической политики Ельцина, вот какая сила начальстволюбия, неспособности противостоять власти, готовности ее принять. Но естественно, что если Ельцин в 93-м году в марте мог получить поддержку в своей экономической политике, то человек, при котором начался нормальный процесс восстановления, естественный после такого падения, началось какое-то наведение порядка, он должен был получить колоссальную популярность. Значит, есть народные ожидания и есть человек, который оказался на этом месте, и он идет навстречу этим народным ожиданиям.

А в чем тогда неадекватность, если он идет навстречу?

А неадекватность не в том, что он идет; он идет навстречу народным ожиданиям – это совершенно естественно и нормально. Но просто человек, который, идя навстречу этим ожиданиям, оказывается в ситуации, во-первых, безальтернативной власти, во-вторых, практически неограниченной власти, отсутствия оппозиции, отсутствия того, кто ему бы возражал по-настоящему, то есть, есть люди, которые ему возражают, но я не думаю, что он их слушает и вряд ли он смотрит, например, нашу передачу, человек, окруженный людьми, которые смотрят ему в рот и поддакивают. Вот этот человек постепенно, но неизбежно начинает терять контакты с реальностью. Он погружается в свой собственный, созданный его прошлым, его психологией, но иллюзорный мир. Вот отсутствие оппозиции, отсутствие каких-то сил, которые могут тебе противодействовать, они всегда приводят к некоторой неадекватности власти. Ну, это мы видим на бесконечном количестве примеров истории, так было и со Сталиным, со всеми, и с Хрущевым в меньшей степени, хотя и власть была. Сейчас, по-моему, происходит нечто в этом роде. У меня впечатление, что какие-то успехи и колоссальный рейтинг, они не то чтобы вскружили голову, здесь немножко не так, не вскружили голову, но они утвердили его в той картине мира, с которой он шел изначально, вот которая была, и она приобрела какой-то вот такой драматический и уже совсем неадекватный характер.

Как вы думаете, Путин уйдет?

Вы знаете, это самая для меня странная и загадочная вещь. Вообще, с точки зрения нормального развития таких политических систем, как наша, ему уходить было не нужно. Ну, обратите внимание на то, что если он уйдет и останется в активной политической и общественной жизни, то это будет прецедент, которого не было вообще в российской истории.

А как может Путин остаться в активной политической жизни? Вот я за несколько часов до начала программы беседовал с одним человеком, вполне осведомленным в том, что происходит в том числе за высокой кремлевской стеной, и он высказал такую мысль, я бы сказал даже убеждение, что Путин не объявляет о своем окончательном решении относительно кандидатуры преемника, а это ключевой вопрос, потому что для него пока не ясен законодательный механизм, я подчеркиваю эти слова, законодательный механизм закрепления влияния ушедшего в отставку президента, то есть Путин сказал, что я ухожу, я не буду президентом на третий срок и не буду менять Конституцию, место в строю – помните? – я себе найду, но вот под место в строю нужен какой-то законодательный механизм, потому что, ну, вот, говорят, что Путин будет председателем совета директоров «Газпрома», но ведь нет такого законодательного механизма, который обезопасил бы его в этом качестве. Пройдет полгода…

Такого законодательного механизма нет в принципе, вообще такого законодательного механизма нельзя изобрести.

Вы думаете?

Мне кажется, да. Но мне кажется, что в нашей системе, понимаете, в нашей системе никогда не было двух властей, власть всегда одна. Я, честно говоря, просто не понимаю, как он предполагает будущее свое после 2008 года, для меня это загадка.

Так вот, наверное, поэтому он и молчит и не говорит о том, когда и кто станет его преемником? Но, с другой стороны, он уверенно говорит о том, что он уйдет.

Ну, может быть, это какая-то загадка, которая разрешится, может быть, он и сам до конца не понимает тех трудностей и опасностей, с которыми он столкнется. Это тоже, между прочим, вполне вероятно.

Мы вернемся к этой теме, но сейчас несколько слов должен вот о чем сказать. У нас программа выходит накануне Нового года, мы провожаем уходящий 2006 год, и, как всегда, журналисты, редакции газет и журналов, социологи определяют списки, рейтинг-листы наиболее значимых событий минувшего года.